Приличные девушки из приличных семей не лазят по ночам из окон.
Это мне в своё время объяснили три гувернантки, две классные дамы Академии Гильдии целителей и один отец, который, в отличие от гувернанток, объяснял не словами, а взглядом. У отца был очень выразительный взгляд. Им можно было замораживать реки и усмирять бунты. Мне всегда казалось, что если бы его поставили на границе с Северными пустошами, никакие варвары не рискнули бы её перейти.
Так вот. Приличные девушки из окон не лазят.
Я сидела на подоконнике собственной спальни на третьем этаже особняка Линдов, свесив одну ногу наружу, и думала, что приличной девушкой я, пожалуй, никогда и не была. Просто очень старательно притворялась.
Внизу шелестел сад. Ночь была тёплая, начало лета, и от клумб тянуло ночной фиалкой и подстриженной туей. Туя, к слову, меня ненавидела. Она вообще ненавидела всех, кто не садовник Бертольд, но меня особенно — за то, что я в двенадцать лет пожалела её и позволила ей разрастись как хочется, а Бертольд потом три дня возвращал ей «пристойную форму». Туя запомнила. Растения вообще всё запоминают, что бы там ни писали в учебниках.
— Не смотри на меня так, — шёпотом сказала я тёмному силуэту внизу. — Я ухожу навсегда. Можешь радоваться.
Туя промолчала. Но я отчётливо почувствовала её злорадство — колючее, как её же иголки.
К поясу у меня был привязан саквояж. Небольшой, кожаный, старый — я нарочно выбрала самый неприметный. Внутри лежали: две смены белья, тёплая шаль, три платья (самые простые, какие нашлись), ступка с пестиком, набор склянок, завёрнутых в чулки, мешочек с семенами, кошелёк тётушки Ирмы и толстая тетрадь с моими записями. В тетради было восемь лет работы. Без белья я бы, пожалуй, обошлась. Без тетради — нет.
В правой руке я держала горшок с мятой.
Да, я знаю. Сбегать из дома с горшком мяты — не самое разумное решение. Горшок тяжёлый, неудобный, и спускаться по плющу с ним в руке примерно так же удобно, как танцевать менуэт с ведром на голове. Но эту мяту я вырастила из одного-единственного черенка, который мама дала мне, когда мне было девять. Мама умерла через год, а мята осталась. Я её пересаживала, делила, спасала от тли, от кухарки, которая норовила сорвать пару листочков в соус, и от отца, который однажды велел «убрать этот сорняк с подоконника». Сорняк остался. Я тоже.
Ни одна из нас не собиралась оставаться здесь дальше.
— Ну, — сказала я плющу, который оплетал стену дома от фундамента до самой крыши. — Выручай.
Плющ шевельнулся.
Со стороны это, наверное, выглядело жутковато: тёмная зелёная масса на стене вдруг пошла волной, листья зашуршали, и толстые, узловатые плети сами собой сдвинулись, сплетаясь под моим окном во что-то вроде лестницы. Не очень ровной. Плющ никогда не отличался чувством формы. Зато он меня любил. Я двенадцать лет тайком подкармливала его настоем крапивы, и он отвечал мне той искренней, бескорыстной привязанностью, на которую способны только растения и очень глупые собаки.
Это знают все экскурсоводы, все таксисты и все мамы, которые хоть раз привозили сюда ребёнка на весенние каникулы. Разводных из них — двадцать два. Над Невой ночью разводят девять, а наша «Ласточка» показывает семь, потому что до Володарского и Финляндского ей плыть далеко, а дядя Толя экономит солярку.
Семь мостов. Каждую ночь. С середины апреля до конца ноября.
Я вижу восемь.
Уже год.
* * *
— Дамы и господа! — сказала я в микрофон, и микрофон, как всегда, сначала хрюкнул, а потом пискнул. — Добро пожаловать на борт теплохода «Ласточка»! Меня зовут Варвара, я буду вашим гидом этой ночью, а за штурвалом — капитан Анатолий Степанович, человек, который видел развод Дворцового моста одиннадцать тысяч раз и до сих пор не разлюбил.
С кормы донеслось сердитое:
— Двенадцать.
— Двенадцать тысяч раз, — поправилась я. — Прошу прощения. Он считает.
Туристы засмеялись. Не все — китайская группа в первом ряду вежливо улыбнулась, потому что их гид, худенькая девушка в жёлтой панамке, ещё не успела перевести. Через секунду перевела, и они засмеялись тоже. С опозданием, зато хором.
Ночь была холодная. Конец апреля — это вообще не время для ночных экскурсий, если вы спросите любого петербуржца. Но петербуржцы на ночные экскурсии и не ходят. Петербуржцы мосты видели. Петербуржцы в час ночи спят — или стоят на набережной с пивом, потому что опоздали на последнее метро, и проклинают эти самые мосты на чём свет стоит.
На ночные экскурсии ходят приезжие.
Сегодня у меня на борту было тридцать два человека. Китайская группа — четырнадцать. Свадьба — восемь человек, невеста в белом пуховике поверх платья, жених в фате, потому что проиграл кому-то спор. Две пожилые сёстры из Екатеринбурга в одинаковых беретах. Парень, который делал предложение девушке на корме прямо сейчас, пока я говорила, и девушка, судя по визгу, согласилась. Семья с сонным мальчиком лет восьми. И мужчина в чёрном.
Мужчина в чёрном стоял на самом краю кормы и смотрел на воду.
Я его заметила сразу, ещё на посадке у Адмиралтейской набережной. Его трудно было не заметить. Высокий — очень высокий, на голову выше жениха в фате. Худой. Длинное чёрное пальто, серый шарф. Перчатки. Чёрные, кожаные, тонкие. Не для тепла — в такие только пианистам на холоде играть. Волосы тёмные, а над виском — седая прядь, белая, как будто кто-то мазнул кисточкой.
Он не фотографировал. Не пил шампанское из пластиковых стаканчиков, которые разносила свадьба. Не слушал меня.
Он просто смотрел на Неву так, как смотрят на человека, который тебе что-то должен.
— Посмотрите направо! — сказала я. — Это Петропавловская крепость. Заложена шестнадцатого мая тысяча семьсот третьего года, и с этого дня, собственно, начинается город. Пётр Первый выбрал этот остров, потому что он был маленький, удобный и со всех сторон окружён водой. Через месяц выяснилось, что вода любит приходить в гости. С тех пор она приходит регулярно.
В Больших Кочках интернет ловит в двух местах: на крыльце магазина и на горке у церкви.
На горке — лучше. Там видно лицо. А на крыльце магазина видно только лоб и потолок, и то если Люба не включит обогреватель, потому что, когда Люба включает обогреватель, у неё в магазине вышибает пробки, а вместе с пробками — и роутер.
Поэтому по воскресеньям я хожу на горку.
В час дня. По московскому. Потому что у Светочки в Дубае в это время — десять утра, она уже проснулась, позавтракала и ещё не убежала на работу. Работа у неё и в воскресенье. Там, в Дубае, воскресенье — не воскресенье. Там выходные какие-то не такие. Я двенадцать лет не могу запомнить какие. Светочка объясняла — я кивала. Потом Коля спрашивал — я говорила: «У них там всё не как у людей». Коля говорил: «Ну». И шёл к трактору.
Коля вообще много говорит «ну». Это у него вместо целой речи.
* * *
Четырнадцатого декабря на горке было по колено снегу.
Я шла по тропинке, которую утром протоптал батюшка, отец Сергий, — он к заутрене ходит в шесть, в любую погоду, — и проваливалась. Валенки у меня высокие, Колиной работы — он их сам подшивает, — но снег всё равно набивался сверху. Тёплый такой снег, мягкий, пушистый, какой бывает только перед Новым годом, когда мороз ещё не взялся, а зима уже пришла.
Деревня внизу дымила трубами. Шестьдесят дворов. Сорок восемь жилых. Сто сорок человек, если считать с дачниками, а дачников зимой — четверо. Остальные — свои. Я их всех знаю. Я их всех лечила. Кого — от простуды, кого — от давления, кого — от запоя, кого — от дури. Сорок лет. Я в Больших Кочках фельдшер с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. ФАП у нас закрыли пять лет назад — «оптимизация». Я вышла на пенсию. А лечить не перестала. Ко мне всё равно идут. Кто с чем. Бабка Нюра — с коленкой. Дед Митрич — с похмелья. Корова Зорька — у Шишкиных — с отёлом. Я и корову лечу. Мне не жалко.
На горке, у старой липы возле церковной ограды, я встала, отряхнулась и достала телефон.
Телефон у меня — Светочкин. Она мне его в прошлом году прислала посылкой. Большой, плоский, с яблоком на спине. Я сначала боялась его трогать — думала, разобью. Потом привыкла. Теперь я в нём и фотографирую, и рецепты читаю, и даже смотрю, что в мире делается. Люба меня научила. Люба в магазине целый день сидит в телефоне, она у нас главная по связи.
Первое правило зельевара: никогда не добавляй в котёл то, в чём не уверена.
Второе правило зельевара: если всё-таки добавила — пригнись.
Я пригнулась.
Над моей головой пронеслось что-то горячее, фиолетовое и очень недовольное. Ударилось о потолок лаборатории. Растеклось по балке. И с тихим, обиженным шипением закапало вниз — прямо на стопку тетрадей второй группы.
Тишина.
Потом в этой тишине упала и разбилась колба. Последняя уцелевшая на полке. Медленно, задумчиво, как будто долго решала, падать ей или нет, и наконец решила, что после всего случившегося стоять дальше просто неприлично.
— Ильза, — сказал из-под стола тоненький голосок. — Это было по плану?
Я осторожно выпрямилась. Огляделась.
Лаборатория Школы травников «Под полынью» выглядела так, будто в неё залетела очень маленькая, но очень злая гроза. На потолке — фиолетовое пятно в форме кляксы. На стенах — фиолетовые брызги. На окнах — фиолетовые потёки. Котёл на треножнике в центре комнаты дымился, как вулкан после извержения, и по краю у него медленно ползла густая, переливающаяся пена.
Под столом сидела Нелли — моя племянница, восьми лет, в фартуке, который ещё утром был белым. Она смотрела на меня снизу вверх огромными серыми глазами. В её светлых косичках застряли фиолетовые капли. Она, кажется, была в полном восторге.
— Почти, — сказала я.
— Почти по плану?
— Почти взрыв. Это был не взрыв. Это было… бурное выделение.
— Тётя Агата говорит, что, когда ты так говоришь, это значит взрыв.
— Тётя Агата преувеличивает.
Нелли вылезла из-под стола, отряхнула коленки и подошла к котлу. Заглянула внутрь. Пена в котле вздохнула ей навстречу и выпустила маленький фиолетовый пузырь. Пузырь лопнул у Нелли перед носом с тихим «плюм».
— Пахнет сливой, — сообщила Нелли.
— Это хороший знак.
— А в прошлый раз пахло тухлыми яйцами.
— Это тоже был хороший знак. Просто другой.
Я подошла к котлу и тоже заглянула внутрь. Пена медленно оседала, и под ней проступала жидкость — густая, тёмная, с фиолетовым отливом. Я окунула в неё стеклянную палочку. Подняла. Посмотрела на свет.
Капля на кончике палочки повисела, повисела — и вдруг вспыхнула крошечным голубым огоньком. Огонёк погорел секунду и погас. А капля осталась. Целая. Не испарилась. Не обуглилась.
Я перестала дышать.
— Ильза? — шепнула Нелли. — Что?
— Тихо, — сказала я. — Нелли, неси свечу. Ту, большую, с подоконника. Быстро.
Нелли метнулась к подоконнику. Я поставила на стол медную плошку, капнула в неё из палочки. Нелли принесла свечу. Я наклонила её — так, чтобы огонь коснулся капли.
Пламя свечи лизнуло каплю. Капля вспыхнула голубым. И — погасла. Вместе с пламенем свечи.
Свеча потухла. Сама. Фитиль тихо зашипел, выпустил тонкую струйку дыма.
Если у Шишкиных утром отелилась Зорька, то к обеду об этом знает Судиславль. Если Митрич в пятницу выгнал самогон, в субботу к нему приезжает участковый. Не за самогоном. Попробовать. Если у кого-то в Кочках заболело ухо, то к вечеру у половины деревни болит ухо. Из сочувствия.
А если Галина Петровна Морозова в пятницу в пять утра сидит в бане в тулупе и разговаривает с Дубаем — к шести об этом знает вся Костромская область.
И — не так.
Совсем не так.
* * *
Было это пятого декабря. В пятницу.
Пятница у нас теперь — особый день.
По пятницам Коля встаёт в половине пятого. Без будильника. Сорок один год встаёт без будильника — тело само знает. Надевает тулуп. Валенки. Ушанку. Берёт телефон — новый, Светочка подарила, с большими кнопками, хотя кнопок там нет, там экран. И идёт в баню.
В бане у нас интернет.
Лёша провёл. Летом. Я уже рассказывала.
А в пять утра, по-нашему, из Дубая звонит Абу Хамад. Со своего причала в Дейре. Там у него шесть. Он с удочкой. Коля — на полке, в тулупе. И они — молчат. Полчаса.
Абу Хамад ловит. Коля смотрит.
Иногда Абу Хамад показывает рыбу. Коля говорит — «ну». Абу Хамад смеётся.
Так — каждую пятницу. Год почти.
Люба говорит — это у них клуб. Мужской. Без слов.
Я говорю — у Коли все клубы без слов.
* * *
А пятого декабря Коля вернулся из бани не через полчаса.
Через десять минут.
Я ещё печку не растопила. Сижу на корточках, лучину щеплю. Дверь — хлоп. Коля. В тулупе. С телефоном. Лицо — как будто ему трактор подарили второй раз.
Нет. Не так. Как будто трактор — сломался, а потом сам починился.
— Галя, — сказал Коля.
— М?
— Там Мира.
— Где?
— В бане. — Пауза. — В телефоне. Тебя.
Я встала. С лучиной в руке.
Мира — это внучка Абу Хамада. Двадцать один год. Студентка. Учит русский. Говорит так, как у нас в Кочках никто не говорит, — как в книжке. «Галина Петровна, я бесконечно рада вас видеть». У нас так даже на похоронах не говорят.
Я её люблю.
Я её в Дубае лечила. От сердца. Ну — не от сердца. От обиды. На дедушку. Это одно и то же, если вам двадцать.
Я накинула платок. Бабки Нюрин, оренбургский. Мой теперь. Валенки — Колины, мои у печки сохли. И побежала.
В баню.
В пять утра.
В декабре.
Темно — хоть глаз выколи. Снег по колено. Мороз — двадцать два. Звёзды — как гвозди. Я бежала через огород и думала — сейчас упаду, сломаю шейку бедра, и Светочке придётся лететь из Дубая на шестом месяце, а Коля будет варить мне кашу. Без соли. Он всегда без соли.
Не с петухов — петухи орут в четыре, когда ещё темно, а в темноте для меня утро не начинается. Не с колокола на ратуше — колокол бьёт в шесть, но к шести утро уже давно идёт. Не с солнца — солнце я не вижу.
С хлеба.
Ровно в пять Бруна открывает заслонку большой печи в своей пекарне на площади. И первый запах — тёплый, сладковатый, дрожжевой, с корочкой — поднимается над крышами, перелетает через храм, катится по Полынной улице, спускается к реке и влетает ко мне в окно.
Я просыпаюсь. Лежу с закрытыми глазами — хотя какая разница, открытыми или закрытыми, — и нюхаю.
Хлеб. Ржаной сегодня. И с тмином. Бруна печёт ржаной с тмином по средам.
Значит, среда.
Потом — река. Ива под окном. Она пахнет по-разному. Весной — талым снегом и илом. Летом — тиной, кувшинками и тёплыми камнями. Сейчас конец апреля, и она пахнет холодной водой, молодой травой на берегу и чуть-чуть рыбой. Это значит, мельник уже поставил верши.
Потом — сад. Мята под окном. Лаванда — ещё не цветёт, но листья уже пахнут, если ветер. Полынь — вдоль всей дорожки, у крыльца, под Алиным окном. Горькая, серебристая. Ильза её сажала прошлой весной. Специально. Чтобы Ала чихал.
Ала чихает каждое утро. Три раза. Выходит на крыльцо, вдыхает — и чихает. Потом говорит: «Хорошее утро». Ильза смеётся.
Вот и сейчас.
Скрип двери внизу. Шаги на крыльце — ровные, одинаковые, ни одного лишнего. Вдох. Глубокий.
— Апчхи! — Пауза. — Апчхи! — Пауза. — Апчхи!
— Хорошее утро, — говорит мой брат.
— Хорошее, — сонно отвечает из спальни Ильза. — Принеси мне огурец.
— Ильза, сейчас пять утра.
— Огурец, Аларик. Солёный. Из бочки. Это не я хочу. Это он хочет.
— Откуда ты знаешь, что он?
— Потому что «она» не стала бы так пинаться, — говорит Ильза. — Огурец!
Шаги. Обратно в дом. К погребу. Скрип крышки бочки.
Я лежу в постели и улыбаюсь.
Ильзе рожать через два месяца. В конце июня. Она круглая, как тыква, — я трогала, она разрешает. Ей запретили лабораторию. Совсем. Её отец, мэтр Гроссе, сказал: «Если ты, беременная, подойдёшь к котлу хоть на шаг, я тебя привяжу к кровати». Ильза сказала, что он не посмеет. Мэтр Гроссе привёл в свидетели Агату, графа Холта и мою вдову Мартенс. Ильза сдалась.
Теперь она лежит на диване в гостиной, командует всеми, ест солёные огурцы с мёдом (это отвратительно, я пробовала) и диктует Але рецепты, которые придумывает. Ала записывает. В свою книгу. Он уже исписал половину.
Он говорит, это — лучшее, что с ним случалось в жизни.
Я верю. У него сердце стучит медленно и ровно, когда он это говорит. Без запинки.
Всю жизнь. С шести лет — с тех пор, как Мотя впервые завязала мне глаза старым кухонным полотенцем и велела «нюхать, а не глазеть». Полотенце пахло луком и Бруниными плюшками. Я понюхала. Сказала: «Мята». Мотя сказала: «Правильно». А я подглядывала. В щёлочку снизу, над самым носом. Мята лежала на столе — зелёная, с мокрыми листиками. Я её видела.
Мотя сказала, что я жульничаю.
Я сказала, что я проверяю.
Мотя сказала, что это одно и то же.
Двенадцать лет прошло. Мотя до сих пор так говорит.
* * *
Утро накануне Солнцеворота пахло так, как пахнет в Тихом Броде только раз в году: свежескошенной травой с заречного луга, липовым цветом с площади, тестом из Бруниной пекарни — она уже третий день пекла праздничные венки с маком — и немного дымом. Это Торвальд разжигал горн. Торвальд всегда разжигает горн в пять, даже в праздник. Он говорит, что железо праздников не соблюдает.
Я лежала с закрытыми глазами и нюхала.
Это у меня от Лотты. Лотта говорит, утро нужно нюхать, а не смотреть, потому что смотреть утром нечего — всё серое. А нюхать — всё. Лотта знает, она не видит с девяти лет. Я вижу. Но всё равно сначала нюхаю.
Липа. Тесто. Дым.
И ещё — с нижнего этажа, из-под пола, сквозь щели в половицах — уксус, камфора и толчёный корень валерианы.
Значит, дед уже открыл аптеку.
Значит, без четверти шесть.
Я открыла глаза.
Моя комната — над аптекой Гроссе. Под самой крышей. Потолок косой — встанешь резко, стукнешься. Я стукалась двенадцать лет. Теперь не стукаюсь — выросла и научилась вставать вбок. Окно круглое, как иллюминатор: папа Лукас говорит, что дед Фабиан в молодости хотел быть моряком и вставил его нарочно. Дед говорит, что это враньё и окно было таким всегда. У деда при этом краснеют уши. Я давно заметила: у всех мужчин в Тихом Броде, когда они врут, краснеют уши. Граф Холт слышит ложь звоном. А мне хватает ушей.
На подоконнике — горшок с рассадой мелиссы. Банка с засушенными лепестками сонника. Двенадцать пробирок в деревянной подставке, подписанных моим почерком: «Бруна. Понедельник». «Бруна. Вторник». «Дед после ссоры с Алариком». «Гуннар после бани». «Олаф, трезвый (редкость)».
Это мои тренировки. Экзамен в сентябре.
Королевский нюхач.
Лотта сдавала его восемь лет назад первой во всей Авернии — тогда и должности такой не было, её придумали ради Лотты. С тех пор сдали ещё трое. Двое — в Сольмаре, один — на юге, в Каменце. Ни одной девушки. Ни одного из Тихого Брода.
Я буду пятой.
Я так решила, когда мне было десять, и Лотта взяла меня на первое в её жизни настоящее дело. Ну, не взяла. Я сама пошла. Подглядывала из-за угла, как она нюхает влюблённых. Потом она меня учуяла — по лаванде, у меня от неё тогда все платья пахли, — и сказала: «Нелли. Выходи. Раз пришла — нюхай».
Гусу одиннадцать лет. Он не видит с рождения, у него круглая стриженая голова, оттопыренные уши и лицо младенца, которого только что причастили. На подбородке у него было варенье. В кармане, судя по тому, как оттянулась курточка, лежала примерно половина банки.
— Гус, — сказала я.
— Мадемуазель Хорн, я клянусь памятью графа Арвиля. Я сидел в спальне и повторял таблицу умножения. Я даже не знаю, где у нас кладовая. Я слепой.
Зачесались средний и безымянный.
Я убрала руку за спину и потёрла пальцы о шерсть юбки. Это помогает примерно так же, как помогает от дождя сказать ему: «Прекратите».
— Сколько будет семью восемь? — спросила я.
Пауза.
— Пятьдесят шесть, — сказал Гус, и пальцы успокоились. Таблицу он действительно знает. Он вообще очень способный мальчик. Я думаю, он кончит либо королевским казначеем, либо на виселице, причём не исключаю, что и то и другое.
— Хорошо. А теперь вынь банку и отнеси Марте. Сам. И скажи ей, что это был ты.
— Она меня убьёт.
— Она тебе ничего не сделает, — сказала я, и это была чистая правда. Марте шестьдесят четыре года, она сорок лет служит в этом доме, и за всё это время, по её собственным словам, никого не убила. Хотя она всегда добавляет «пока».
Гус вздохнул, вынул банку и побрёл по коридору, ведя левой ладонью по стене. На стене у нас через каждые шесть шагов приклеены полоски разного сукна. Гладкое — к лестнице, рубчик — к столовой, шершавое — на кухню. Это моя система. На седьмом шаге он сунул палец в банку и лизнул.
Мне не надо было на это смотреть. Я и так знала.
Мне двадцать семь лет. Я старшая учительница и, поскольку больше некому, ещё и управляющая школой для слепых детей на Садовой улице в Сольмаре. У меня сорок учеников, четыре учителя, двенадцать печей, дырявая крыша над западным флигелем и долг мяснику. И с восьми лет у меня чешутся пальцы, когда мне лгут.
